Прозвучав на этом фоне одиноко и жалобно, раздался отчаянный женский вопль. Оказывается, пока все
внимание зрителей было направлено на лихую проделку старого кабардинца, двое других, его товарищи, бросились к девушкам. Один, ворвавшись на своем быстром коне прямо в середину девичьей группы, произвел ужасный переполох, которым воспользовался другой — стремительно подлетел он к Гуль-Гуль, перебросил через седло перепуганную девушку, — и в мгновение ока всадники скрылись со своей добычей.
Неточные совпадения
Нынче менее, чем когда-нибудь, обратил он
внимание на знакомую, привычную обстановку, на сцену, на этот шум, на всё это знакомое, неинтересное, пестрое стадо
зрителей в битком набитом театре.
Поза человека (он расставил ноги, взмахнув руками) ничего, собственно, не говорила о том, чем он занят, но заставляла предполагать крайнюю напряженность
внимания, обращенного к чему-то на палубе, невидимой
зрителю.
Он, сидя на пятках, шевелил губами и по временам медленно оборачивал голову направо, налево, назад и не обращал
внимания на
зрителей с фрегата.
В описываемый нами январский вечер дворовые села Грузина гуляли в людской с дозволения Минкиной, отпустившей от себя всю свою личную прислугу и оставшейся одной в своем флигеле, специально выстроенном для нее графом и отличавшимся от остальных грузинских строений наружной резьбою, зеркальными стеклами и вообще изяществом, невольно обращавшим на себя
внимание всякого
зрителя.
Последний исполнял все ее капризы; так, в угоду ей, например, выстроил дорогой мост через овраг, разделяющий селения Старую и Новую Медведь, для нее же построил особый флигель, с наружною резьбою и зеркальными стеклами, своим изяществом невольно обращавший на себя
внимание всякого
зрителя, тем более, что остальные постройки Грузинской мызы отличались самою простою архитектурою и даже были окрашены в желтый цвет.
В шестом часу вечера уже начался первый акт оперы Гольдини «На луне», и
зрители с напряженным
вниманием следили за игрой артистов, восхищаясь музыкой знаменитого композитора того времени Паизиэлло.
Но что поразительнее всего, что прежде всего обратило на себя
внимание ошеломленных
зрителей, так это окровавленные руки… Обе руки и манжеты были густо покрыты кровью, словно их вымыли в кровяной ванне.
В тот же день, вечером, в новом, в восточном вкусе отделанном театре шла итальянская опера. Воронцов был в своей ложе, и в партере появилась заметная фигура хромого Хаджи-Мурата в чалме. Он вошел с приставленным к нему адъютантом Воронцова Лорис-Меликовым и поместился в первом ряду. С восточным, мусульманским достоинством, не только без выражения удивления, но с видом равнодушия, просидев первый акт, Хаджи-Мурат встал и, спокойно оглядывая
зрителей, вышел, обращая на себя
внимание всех
зрителей.
Единственный
зритель его декламации, огромная легавая собака, смотревшая сначала на господина своего какими-то ласковыми глазами, на этом месте, будто бы вместо аплодисмана, начала на него лаять; но трагик не обратил
внимания, продолжал и докончил всю поэму вслух.
Мы с девочкой Кларой двое оставались сторонними
зрителями этой сцены, и на нас никто не обращал ровно никакого
внимания. Маню обнимали, целовали, ощупывали ее платьице, волосы, трогали ее за ручки, за шейку, ласково трепали по щечкам и вообще как бы старались удостовериться, не сон ли все это? не привидение ли? действительно ли это она, живая Маня, с своей маленькой и слабою плотью?
Несравненно более общего
внимания у
зрителей девочка встретила тогда, когда она проплясала перед ними на ходулях какой-то импровизированный matelot.
Притупленный вид и вообще вся фигура клоуна, с его бабочками на спине и на груди, не предвещали на опытный глаз ничего хорошего; они ясно указывали режиссеру, что Эдвардс вступил в период тоски, после чего он вдруг начинал пить мертвую; и тогда уже прощай все расчеты на клоуна — расчеты самые основательные, если принять во
внимание, что Эдвардс был в труппе первым сюжетом, первым любимцем публики, первым потешником, изобретавшим чуть ли не каждое представление что-нибудь новое, заставлявшее
зрителей смеяться до упаду и хлопать до неистовства.
Я уже говорил об этом несчастном спектакле, которого дослушать с
вниманием не было никакой возможности; к концу пиесы многие
зрители разъехались.
Но что более всего пленяет
внимание мудрого
зрителя?
Можно, но нарушая иллюзии, не досказать многого — читатель или
зритель сам доскажет, и иногда вследствие этого в нем еще усилится иллюзия, но сказать лишнее — все равно что, толкнув, рассыпать составленную из кусков статую или вынуть лампу из волшебного фонаря, —
внимание читателя или
зрителя отвлекается, читатель видит автора,
зритель — актера, иллюзия исчезает, и вновь восстановить иллюзию иногда бывает уже невозможно.